Игнатий Павлович

Ночь застала Игнатия врасплох. Весь день прошел за нудными занятиями по хозяйству, которые особого удовольствия не доставляли. В голове роились несвязанные, хаотичные мысли.

Дай-ка, – думает — сяду, за машинку печатную, напишу что-нибудь – но его хватило всего на пару предложений. Затем он взял недописанный лист, перечитал, скомкал и выбросил.

Было у него место такое в доме, как келья. Когда он уставал ото всех, запирался в этой своей комнатке и помалкивал. А об чём помалкивал, никому не было ведомо. Только когда выходил в народ, его читали близкие люди. Читали и понимали что-то неладное творится с Палычем. А он всё молчал и молчал. Только вот зайдет в комнатку, встанет перед иконкой и смотрит. Долго смотрел бывало. Не замироточит ли? Нет, не мироточит. Грустно делалось Игнатию, да и обидно. Держать всё в себе, для него стало занятием невозможным. А ведь никто не знал, что в его душе твориться то, кроме двоих; Господа Бога, да и того человека, которым были заняты его мысли, на протяжении уже трёх месяцев.

Палычу 44. Он за всю свою жизнь не был так одинок. Хотя и жил в гуще события. Вокруг него кипела жизнь, шум, гам, визг детишек. Но всё же он был одинок.

И вот, случилась ночь. Глубокая, как обычно. Палыч сел на собою изготовленное каминное кресло, с ушками, взял книгу и начал читать. Но вскоре понял, что не способен собрать воедино в своей голове предложения из этого рассказа. Он сидел, тупо глядя в пожухшие страницы.

А жена Палыча, закончив все свои дела надела ночную рубашку и подошла к нему. Посмотрела на его печальное лицо, освещаемое лампадкой, потом перевела взгляд на предмет, который он держал в руках и увидела тёмные влажные кляксы на страницах, но промолчала. Ей не нравились такие старые книги. То ли запах этих книг, то ли сама шершавая пожухшая бумага вызывали в ней сильную аллергию. Она, затаив дыхание начала вчитываться в абзац под кляксой:

Люди давно уже разошлись по домам… А Колька сидит, тихонько играет – подбирает что-то на слух, что-то грустное. И думает, думает, думает. Мысленно он исходил свою деревню, заглянул в каждый закоулок, посидел на берегу стремительной чистой реки… Он знал, если не приедет один, мать станет плакать: это большой грех – оставить…

на этом месте страница заканчивалась. Пытаясь понять, что с ним происходит, она вновь посмотрела на его охваченное печалью, лицо, на его глаза, которые теперь уже смотрели на огонь в лампадке и тихонько сказала – Ну, пойдем уже спать, родненький. Пойдем, а?

Игнатий ничего не ответил. Вместо этого он закрыл книгу, откинулся на своё кресло и подперев рукой лоб, погрузился в свои никому не ведомые думы. Она посмотрела на него, склонилась, нежно поцеловала в лоб, пожелала спокойной ночи и легла.

Игнатий посидел с полчаса в таком положении и думал. Но ничего так и не придумал. Потом он решительно встал. Сбросил с себя всю одежду, нырнул под одеяло и обнял свою жену. Она тут же отреагировала. Съежилась, и отодвинулась от него.

– Какой же ты холодный? А я еле согрелась.

Игнатий еще крепче обнял её. Она возмущалась, но вскоре перестала. Полежали чуток, потом Игнатий попросил её повернуться к нему лицом. Она подчинилась. Он обнял её, положил её голову к себе на плечо и прижал к себе. Так они пролежали еще дольше. Жена закрыла глаза и пыталась уснуть. Но вскоре у неё затекла рука и она попросила дать ей больше свободы. Игнатий не дал. Он прижимал её и хотел говорить с ней, но не решался. Он тяжело вздыхал, а точнее выл, но никто этого не слышал. Затем он вдохнул полной грудью и наконец выговорил:

— Серафима.

Она молчала, но слушала, ожидая что будет сказано что-то в продолжение. Игнатий молчал. Затем он еще глубоко вздохнул и повторил:

— Серафима.

На этот раз она отреагировала. Ответила. Скупо, но ответила – Что?

Игнатий собрался духом и сказал:

— Я люблю тебя, Серафима.

Она ответила:

— И я тебя люблю, Игнатий.

Он тут же продолжил:

— Но почему?

— Что почему?

— Почему мы не чувствуем этого?

— Мы, наверное, привыкли друг к другу.

— И это тебя устраивает?

— Я не знаю, как ответить.

— Почему не знаешь? — не унимался Игнатий.

Он отодвинулся, посмотрел в её глаза, смотрел пристально, но не увидел её. Он увидел размытое лицо, а глаза были не её. Они были родные, тёплые, были подобны пуговкам, но будто бы их сорвали с плюшевой игрушки и пришили к другой. Он оторопел. Видимо его взгляд был обеспокоенный этой переменой. Серафима, смотрела на него молча. Затем подняла свою ладошку и погладила Игнатия по щеке, и как будто незаметно нажала на какую-то кнопочку. Из его глаз потекли слёзы.

— Дурачок, что же ты плачешь?

— Я не плачу – тут же отрезал Игнатий, закрыв глаза. С минуту помолчав, он собрался мыслями и снова заговорил.

— Почему с нами это происходит?

— Я тебя не понимаю.

— Нет, понимаешь! Неужели ты не видишь?

— Я вижу, что ты ушёл в себя. Я привыкла так жить. И меня всё устраивает.

— Хочешь сказать, что мы стареем?

— Ну, мы же тоже смертные. Это касается и нас. Да, мы стареем…

— Нет!

— Чего нет?

— Мы не стареем! Мы же души, а души не стареют.

Серафима мило улыбнулась и погладила мужа. Ей стало жалко его.

— Дурачок ты мой.

— Я может быть и недалекий умом, но я чувственный. Я хочу жить.

— Ну, даст Бог, проживешь еще долгие годы.

— Ты меня не понимаешь. Я хочу жить, настоящей жизнью. Я хочу любить.

— Мы же любим друг друга. Разве нет?

— Мы это так называем. Но где она эта любовь?

— Я очень счастлива с тобой, и мне этого достаточно.

— Мне недостаточно. Я хочу настоящей любви!

— Я даю тебе всё что могу. Мне и так хорошо.

— Мне плохо.

— Но ты же любишь не только меня. Тебе же есть кого любить еще.

Это был тонкий упрек, за прошлое, которое уже не изменить. У Игнатия была связь с другой женщиной. И случилось так, что эта связь упрочилась рождением ребенка, которому уже исполнилось восемь лет. Они жили в другом городе. Игнатий несмотря на сложности, которые последовали за этим событием, всё же взял на себя ответственность и за женщину, и за ребенка. Его честь не позволила ему бросить их на произвол судьбы. Но, эти связи были ограничены лишь околонаучными беседами, да и разговорами о воспитании ребенка. Интимных отношений, кроме ужина при свечах, у них давно уже не было.

Игнатий молчал. Серафима продолжила:

— Ты бываешь у нее, разве тебе этого недостаточно?

— Нет, недостаточно.

Она тут повернулась к нему и посмотрела в глаза, потом спросила:

— Тебе не хватает плотской любви? Ты хочешь физической близости?

Игнатий обиженно отодвинулся от неё и выпалил:

— Нет! Ну что же ты заладила. Всё одно и тоже. Неужели ты считаешь, что любовь – это только физическая близость?

— Ну, любовь бывает разная.

— Я говорю, о любви, о сердечной любви. Любовь к родному, близкому человеку, без которого ты не можешь жить. Любовь, которая может сделать тебя счастливым, или может убить тебя.

— Я не хочу таких крайностей и таких жертв. Я довольна тем, как ты любишь меня.

— Я хочу!

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты понимала меня.

— Разве я тебя не понимаю?

Он посмотрел на неё еще раз внимательно, помолчал и отчаянно сказал:

— Тебе меня не понять.

Игнатий отвернулся. Они опять молчали. Потом Серафима первой нарушила тишину.

— Как мне понять тебя? Подскажи.

Он молчал. Она прикоснулась к его руке, поводила своей рукой вверх-вниз. Погладила. Помолчала, потом потянула за плечо и повернула к себе. Игнатий подался. Он долго смотрел в её глаза. Но лица её опять не видел. Он смотрел в глаза, но это были не глаза Серафимы. Это были глаза, в которых он утопал. Он узнал их. И сильная тоска охватила Игнатия. Он заплакал. Серафима пожалела и начала поглаживать его. Она тоже думала, но не знала, о чем думать.

— Что с тобой, дурачок?

— Я не дурачок.

— Что же ты расклеился так-то, милый мой?

Она принялась утирать его слезы. Потом она прижала его к себе. Он обнял её крепко. Буквально вцепился в неё и затрясся. Перед ним предстал её образ, нет не Серафимы, и даже не Анастасии, с которой он обычно водил околонаучные разговоры. А образ Милославы. Именно эта женщина, жила в его сознании. Она сделала его по настоящему счастливым. Он не видел ничего и никого кроме неё. Ему казалось, что, если он забудет всё на свете, он не забудет о ней. Он не забудет её. Вот как сильно она запала в его сердце.

Он плакал, то ли от обиды, то ли от чего-то еще, но Серафима не способна была понять этого. Это её насторожило.

— Что же ты хочешь, милый? Чем мне тебе помочь? Я же люблю тебя.

Она, обняв его голову молча гладила. Задумалась. Пожалела. Сказала:

— Я довольна тобой, довольна всем что ты делаешь для меня, для нас, для детей. Я очень благодарна тебе. Я не знаю, как мне тебе помочь и не знаю, как мне тебя отблагодарить. Честно, я не знаю.

Игнатий плакал уже навзрыд. Он чувствовал себя покойником, которого никто не слышит. Он будто бы умер, и он говорит, он хочет, он желает, он кричит об этом, но его не слышат. Он хочет любить, но этого никто не понимает. А он то понимает. Он в свои 44 года наконец-то понял какая она – любовь.

Он крепко обнимал свою Серафиму, но его физическое тело никак не реагировало на эту женскую плоть. Ни одной мышцей своей Игнатий не мог двинуть. Он плакал от досады, от обиды. Плакал от того, что его не понимают. Он плакал от своей этой участи. Он плакал по тому что эти обстоятельства стягивались петлей на его шее. Они душили его, но он был уверен лишь в одном. Он был убежден, что даже если он умрет плотью своей, после него останется жить его любовь. Он будет жить вечно, ибо он — душа, он будет любить вечно, ибо любовь вечна.

Игнатий, вернулся к своей Серафиме, и обратился к ней:

— Я хочу любить. И я люблю.

— Кого же ты любишь?

— Я люблю всех.

— Я же вижу, что ты страдаешь, и страдаешь по своей любви.

— Да, я страдаю по своей любви. Которую я держал в своей руке за ниточку, будто бы она воздушный шар, но я боюсь.

— Чего же ты боишься, родной?

— Боюсь, что ниточка эта ускользнет из рук.

— Дурачок ты мой.

— Я не дурачок!

— Ты не дурачок. Ты милый.

Серафима опять пожалела его. Она гладила его, гладила, и это были такие гладкие ровные отношения, в которых не было колебаний, не было страсти, не было настоящей любви.

— Так ты держись крепче за эту нить. Не упускай её из рук. Я всё пойму.

— Ты меня не понимаешь.

— Я понимаю.

— А что же ты тогда не ревнуешь меня?

— Я устала.

— Ты была страстной, когда ревновала.

— Я помню, но я не хочу. Я и не приму, но ревновать уже не могу больше. А хочешь я отпущу тебя?

— Ты не можешь меня отпустить. То есть, не тебе отпускать меня или пытаться удержать. Я мужчина, и я хочу быть тем, кто принимает решение. Ты меня поняла?

Серафима промолчала. Умолк и Игнатий. Молчание между ними было абсолютное. Он и обнимал её, но не чувствовал её тела. Она обнимала его, но не было искорки. Она хотела спать. А он не мог. Она уснула, полная уверенности что Игнатий милейший человек.

Немного полежав, он вытянул свою руку из-под неё. Встал. Аккуратно укрыл её одеялом. Оделся. Сел на своё кресло с ушками, подвинул к себе лампадку, достал и положил перед собой бумагу и чернила. Заточил перо, макнул его в чернила, о чем-то задумался, потом склонился над бумагой, коснулся пером и написал первые слова — Ночь застала Игнатия врасплох…

Источник

http://zimmmes.com/2017/11/%D0%B8%D0%B3%D0%BD%D0%B0%D1%82%D0...